Голос Лады

Глава 1. Предательство

У нас была красивая жизнь. Не та, что на свадебных фото – нарядная и пустая. Настоящая. Когда всё стоит на своих местах: дети спят в своих кроватках, вечером пахнет домашней едой и его одеколоном, а ты точно знаешь, что будет завтра, послезавтра и через десять лет.

Антон всегда возвращался к семи. Почти всегда. Я успевала накрыть стол, дети чуть поныли и затихли, и мы садились ужинать – четверо, как положено. Я думала: мне повезло. Я заслужила. Я была хорошей женой.

В тот день я вернулась раньше. Совещание отменили. Купила хорошего вина. Дверь открылась легко: Антон забыл защёлкнуть замок. В прихожей стояли чужие туфли. Острый нос, высокий каблук. Не мои.

Я замерла.

Из спальни доносился смех. Женский, влажный, слишком громкий для нашей квартиры. И его голос – низкий, расслабленный, тот самый, каким он говорил только со мной, когда всё было идеально.

Я стояла в коридоре, мяла целлофановый пакет. Запах чужих духов – сладкий, душный, наглый – висел поверх нашего дома. Поверх нашей жизни.

Сколько я так простояла – не знаю.

Потом внутри что-то перегорело. Тихо. Как лампочка. И стало темно.

Он вышел растрёпанный, с расстёгнутой рубашкой, с растерянным лицом человека, которого поймали. За спиной маячила она – молодая, смущённая, помада смазана. «Коллега, – бормотал он. – Отмечали проект. Лада, подожди, послушай…»

Я кричала. Слова, которых раньше никогда не говорила вслух. Бросила пакет с вином – бутылка покатилась по полу с глухим деревянным стуком. Её я выгнала сразу. Его через час, дав собрать вещи.

Запах чужих духов ещё долго витал в спальне, даже после проветривания и новой постели. Может, уже в голове. Какая теперь разница.

Я подала на развод.

Развод прошёл быстро. Антон не спорил. Квартира и приличная сумма остались мне. Я вышла из суда, закурила первую за шесть лет сигарету и подумала: вот и всё.

Ждала ярости. Облегчения. Чего угодно. А было только серое. Матовая плёнка на мире. Люди шли, машины ехали, светофоры переключались – всё за стеклом.

Дети держали. Машенька и Лёша. Пять и три. Они не понимали, но чувствовали: мама теперь другая. Лёша перестал спать один, приползал ночью горячим комочком. Машенька рисовала «семя» – нас всех вместе, включая папу. Эти рисунки я прятала.

Я срывалась. Лёша разлил кефир – я орала так, что он рыдал десять минут. Машенька не хотела куртку – мы обе плакали в прихожей, потом я садилась на пол и обнимала её, прося прощения. Это повторялось.

По ночам становилось хуже. Тишина давила. Я ходила по квартире, открывала холодильник и закрывала, включала телевизор и выключала. Потом нашла способ – вино. Сначала бокал, чтобы заснуть. Потом два. Потом бутылки.

Деньги таяли. Я никогда не умела считать – Антон всегда занимался финансами. Теперь каждый чек был пыткой. Коммуналка, продукты, одежда на растущих детей, стоматолог, ботинки, подарки. Я брала кредиты, сидела над таблицей в телефоне и не сводила концы с концами. Потом закрывала приложение и наливала ещё.

Иногда думала об Антоне. Как он там. Звонил детям по средам и воскресеньям, забирал по субботам. Дети возвращались довольные, с новыми игрушками. Это бесило сильнее всего.

Я ненавидела себя за всё: за крики, за вино, за то, что прячу рисунки, за то, что всё ещё думаю о нём. Особенно за это.

Больше всего я хотела, чтобы кто-то просто забрал у меня всё это. Решения. Счета. Детские страхи. Завтраки. Беспокойство. Восемь лет я не несла это одна. Теперь несла – и земля уходила из-под ног.

Я устала быть сильной. Устала улыбаться детям по утрам, когда ночью не спала. Устала говорить «всё хорошо». Всё было не хорошо. Всё было как та бутылка – целая снаружи, а внутри уже давно что-то не так.

Просто ещё никто не открыл.

Глава 2. Объявление

Именно в один из таких чёрных вечеров, когда дети уже спали, а я допивала вторую бутылку, мне на глаза попалось объявление на экране телефона. «Крупной международной фармакологической фирме требуются молодые, здоровые, рожавшие женщины. Высокая зарплата. Контракт на семь лет. Полное проживание. Работа шесть дней в неделю». Я прочитала его пять раз. Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. Это выход. Я смогу обеспечить детей. Перестать считать каждую копейку. И, наконец, перестать быть той, кто всё решает.

На следующий день я уже сидела в приёмной. В фирме меня прогнали через десятки анализов. Я ждала результатов, как приговора. Боялась, что не подойду. Повезло. Неулыбчивая женщина в белом халате – доктор Елена – долго объясняла условия. Полное согласие на медицинские эксперименты. Неразглашение под любыми угрозами. Высокий риск потери способности рожать. Возможны изменения внешности, но пластика за наш счёт. Даже улучшения – по вашему желанию. Исследования касаются репродуктивной сферы. Требуетсявысокая степень раскрепощённости. Отсутствие комплексов. Я кивнула, сжимая руки на коленях так, что костяшки побелели. Я… понимаю, – ответила я тихо. Голос дрожал. У меня уже есть дети. Больше я не планировала. А секс… я его люблю. И нос хотела исправить с детства. Она посмотрела на меня внимательно. Подпишите здесь. И здесь. На камеру повторите согласие. Я сделала всё, что требовалось. Я мать. Но сейчас я делаю это для них. Для нас.

Глава 3. Первые месяцы ада

В первый же день мне объяснили суть. На вас будут тестировать новейшие технологии трансплантации органов. Возьмём и заморозим ваши яйцеклетки. Потом пересадим коровьи яичники. Чтобы избежать отторжения, внесём изменения в железы внутренней секреции. Я замерла. Коровьи? Доктор Елена улыбнулась уголком рта. Внешне вы останетесь женщиной. Даже красивее. Никаких рогов и хвоста. Гарантируем. Я рассмеялась – нервно, но искренне. Что ж. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Первые месяцы стали настоящим адом. Мне скармливали горсти таблеток. Тошнота накатывала волнами, голова кружилась, кости ломило так, будто их перетирали наждаком. Анализы брали по десять раз на дню – холод иглы в вене, резкий запах спирта на коже. Странная пресная еда, которую я едва могла проглотить. А ещё – тренировки. В первый день мне выдали огромный искусственный член. Три раза в день. Удовлетворяйте себя. Камеры включены постоянно. Я стояла голая в стерильной комнате. Запах антисептика и лёгкого химического сладковатого аромата забивал ноздри. Руки дрожали. Я нормальная женщина… А теперь это? Под камерами? Но я сделала. Сначала было больно. Смазка обильная, но размер пугал. Я чувствовала, как стенки растягиваются – это была чужая, механическая резиновая боль. А потом мои бедра сами начали двигаться. Моя рука сама схватила дилдо. Я слышала собственный стон, но не узнавала его. Словно внутри меня заперли настоящую Ладу, а снаружи работает кто-то другой, сошедший с ума от гормонов. Я видела, как моё тело кончает. Но я в этот момент умирала от страха, запертая внутри черепа. Слёзы текли по щекам. Через неделю стало терпимо. Через месяц – уже приятно. Тепло разливалось по низу живота, мышцы внутри пульсировали в такт движениям, обволакивая силикон горячим, влажным, жадным захватом. Влага стекала по бёдрам тёплыми, липкими дорожками. Потом дилдо заменили на ещё больше. Я стонала от смеси боли и первого настоящего, глубокого удовольствия – каждый миллиметр толщины заставлял внутренние стенки дрожать, сжиматься и пульсировать, а трение было таким плотным, что я чувствовала каждую складку внутри себя. Что со мной происходит? Я… наслаждаюсь?

Вес я потерял резко. Зеркало показывало измождённую тень прежней меня. Единственным светом оставались воскресенья с детьми. После первой зарплаты я купила им всё, что хотела: игрушки, одежду, сладости. Они обнимали меня и не хотели отпускать. Мамочка, ты скоро вернёшься насовсем? – спросила дочка, уткнувшись носом мне в шею. Я улыбнулась сквозьком в горле. Скоро, солнышко. Я делаю это для нас. Чтобы у вас всё было. Внутри шептал голос: Корова не бросает телят. Но я же ещё не корова… пока.

Глава 4. Операции и первые изменения

Следующий этап – операции. Одна за другой. Меня подключили к системам жизнеобеспечения. Вены на руках – клапаны. Боль была такой, что я почти всё время провела в медикаментозном сне. Когда я пришла в себя, тело горело – кожа натянутая, горячая, словно по ней провели раскалённым железом. Но с каждой неделей становилось легче. А потом врачи начали шептаться. Интеграция на уровне 98 %. Никогда такого не видели. Гормоны… она абсорбировала коровьи органы слишком качественно. Новые инстинкты. Повышенная чувствительность. Молочные железы реагируют раньше срока. Я слышала обрывки. Чувствовала сама. Тело менялось. Грудь наливалась тяжёлой, тёплой, ноющей тяжестью – кожа стала невероятно чувствительной, даже лёгкий сквозняк заставлял соски твердеть и покалывать электрическим током. Бёдра округлялись, кожа натягивалась, становилась бархатной и гиперчувствительной – каждое прикосновение ткани отдавалось дрожью. Влагалище стало глубже, жаднее, чувствительнее – малейшее движение воздуха вызывало влажный, тёплый всплеск, а стенки пульсировали, словно требуя заполнения. Внутри просыпалось что-то новое. Жаркое. Животное. Это не просто эксперимент. Со мной что-то не так… или наоборот – слишком правильно? Я… лучше, чем они ожидали.

Глава 5. Стойло и первый бык

Психологически трансформация ударила сильнее, чем я могла представить. Мозг перестраивался. Решения давались всё тяжелее. Я ловила себя на том, что хочу просто лежать в стойле и ждать, когда меня покормят, подоят, покроют. Человеческие тревоги отступали. Осталось только тело – тяжёлое, горячее, требовательное, каждую секунду жаждущее прикосновений. После реабилитации меня перевели из отдельной комнаты в стойло. Теперь я жила среди других подопытных. Запахи изменились. Стерильность клиники смешалась с тёплым ароматом сена, свежего молока, животного пота и довольного, тяжёлого дыхания. В воздухе витало сытое, ленивое счастье. Девушки в соседних стойлах мычали тихо, низко, удовлетворённо, когда их доили. Одна из них, на ранней стадии, прошла мимо меня в коридоре. Грудь уже тяжелела, но ещё не превратилась в полное вымя. Глаза – испуганные, человеческие. Я отвела взгляд. Я уже дальше. И мне… нравится этот запах. Это спокойствие. Я больше не хочу думать.