Голос Лады

В голове всё смешалось. Половина денег детям… Они будут обеспечены. Но мысль о том, чтобы навсегда лишиться голоса, чтобы никогда больше не сказать «Машенька, я люблю тебя», «Лёша, прости маму», резанула острее любого скальпеля. Это было не просто условие. Это было последнее, что ещё держало меня на краю человеческого.

– Дайте мне время, – прошептала я. – Хотя бы до вечера. Я… должна подумать.

Служащая кивнула и вышла.

Я осталась одна. Думала долго. Час. Два. Страх смерти – не физической, а ментальной – сжимал горло ледяными пальцами. Если я соглашусь, я перестану быть. Я убью себя. Ту Ладу, которая ещё помнит, каково это – быть человеком. Я превращусь в бесправную вещь. В грубое животное. Без права голоса, без права выбора, без права даже подумать «нет». Страх боли и унижений стоял перед глазами: бесконечные доения под чужими взглядами, случки на глазах у хозяев, жизнь, где тебя оценивают только по удою и тому, как глубоко ты принимаешь хуй.

И всё равно я хотела этого. Хотела так сильно, что тело дрожало. Хотела быть коровой – настолько свободной, что у неё даже нет необходимости решать, кому принадлежать. Никакой власти. Никакого выбора. Вдруг это будет плохой, очень жестокий человек? Вдруг меня будут мучить, а не просто использовать? Эта мысль пугала до дрожи – и одновременно возбуждала. Потому что именно в этом и была вся суть: полное, абсолютное расчеловечивание. Я больше не буду решать. Никогда. Но потом всплыло другое – самое яркое, что осталось от человеческого. Объятия Лёши ночью, когда он приползал горячим комочком и засыпал у меня на груди. Запах Машенькиных волос, когда она уткнулась носом мне в шею и спросила: «Мамочка, ты скоро вернёшься насовсем?» Их смех. Их доверие. То, что делало меня человеком, несмотря ни на что.

Где-то глубоко, в самой женской части меня, ещё теплилась мечта о красоте. Даже сейчас, превратившись в необъятную дойную корову с огромным выменем и распухшей пиздой, я подсознательно цеплялась за мысль: После реабилитации я снова буду прекрасной. Я поправлю нос, как хотела когда-то. Я снова стану женщиной. Эта искра человеческого ещё тлела. Ещё теплилась.

Когда служащая вернулась, я сказала:

– Я выбираю реабилитацию. Я возвращаюсь к детям.

Она подала бумаги. Я подписала всё быстро, решительно. Получила чек – огромную сумму. Теперь всё будет хорошо. Я куплю им всё. Я буду сильной. Мне принесли коробку с моими старыми вещами. «На память», – сказали.

Я начала паковать. Руки дрожали. И тут я вытащила джинсы – те самые, в которых приехала сюда семь лет назад. Крошечные. Узкие. Человеческие. Потёртая ткань, выцветшая на коленях. Я провела пальцами по шву, и горло мгновенно сжало.

Я вспомнила, какой плохой матерью была. Как орала на Лёшу из-за разлитого кефира, пока он рыдал десять минут. Как Машенька не хотела надевать куртку, и мы обе плакали в прихожей, апотом я садилась на пол и обнимала её, умоляя о прощении. Как прятала её рисунки «семьи», потому что не могла смотреть на папу рядом с нами. Как по ночам пила, чтобы заглушить тишину, и каждый чек превращался в пытку. Я была развалиной. Я не справлялась. Я ненавидела себя за это каждую секунду.

Джинсы выпали из рук. Я оставила коробку посреди стойла. Чек лежал рядом. Я встала на четвереньки. Сама. Без приказа. Медленно, тяжело, покачивая тяжёлым выменем, вернулась в глубь стойла. Легла на свежую солому. Солома приятно колола кожу – знакомо, родно, правильно. Я перевернулась на спину, широко раздвинула ноги – колени в стороны, ступни упёрлись в перегородку. Пизда раскрылась сама, горячая, влажная, готовая. Я провела дрожащей рукой по животу, по тяжёлому вымени, по набухшим губам и тихо, почти неслышно замычала.

– М-м-м-му-у-у…

Звук был низким. Гортанным. Довольным.

Машенька, мама не сможет. Мама теперь… счастлива. Не так, как вы.

Слёзы всё ещё текли по щекам, но уже не от боли. От облегчения. От прощания. Я закрыла глаза и повторила про себя эту фразу снова и снова, как последнюю молитву. Мама теперь счастлива. Не так, как вы. Я не вернусь. Я не смогу быть той матерью. Я могу быть только этим. Коровой. И в этом – моё настоящее, глубокое, животное счастье. Полное расчеловечивание. Наконец-то.

Через несколько минут в стойло вошёл он – вальяжный мужчина в дорогом костюме, тот самый, который когда-то подписывал мой контракт. Он посмотрел на меня внимательно: на широко раздвинутые ноги, на молоко, стекающее по коже, на блаженное, мокрое от слёз лицо.

– Лада… что вы выбрали?

Я уже не могла говорить словами. Я просто замычала – тихо, но твёрдо, и в этом мычании было всё: согласие, желание, окончательное решение.

– М-м-му-у-у…

Он медленно улыбнулся уголком рта.

– Будет сделано.

– И… ещё одно, – прошептала я в последний раз человеческим голосом, пока он ещё был. – Хочу рожки. Маленькие. Симпатичные. И хвостик. Чтобы всё было… по-настоящему.

Он кивнул.

На следующий день меня забрали рано утром.

Я стояла на четвереньках в стойле, ещё тёплая после ночного доения, когда пришли двое крепких санитаров в белом. Они не сказали ни слова – просто надели на меня мягкий ошейник с поводком и повели по длинному коридору. Я шла покорно, тяжёлая грудь покачивалась, соски ныли, между бёдер оставалась приятная липкая влажность. Я не сопротивлялась. Я уже всё решила.

Операционная была холодной, стерильной, ярко освещённой. Запах антисептика и металла ударил в ноздри так резко, что на секунду перехватило дыхание. Меня уложили на специальный ветеринарный стол: на спину, ноги широко разведены и подняты в высоких стременах, руки плотно прижаты к бокам жёсткими фиксаторами. Холодный металл обжёг кожу ягодиц и лопаток. Я вздрогнула всем телом – не от холода. От понимания: это последнее. Последний раз, когда я ещё могу быть человеком.

Доктор Елена подошла ближе. Та самая, что семь лет назад принимала меня. На лице – профессиональная, почти нежная улыбка, словно она гладила любимую телочку перед случкой.

– Мы сделаем всё быстро и максимально комфортно, Лада. Сначала голосовые связки. Потом – рожки и хвостик. Ты будешь под лёгким наркозом, но сознание останется ясным. Мы хотим, чтобы ты чувствовала и понимала… Это важно для полной интеграции.

Холодная жидкость побежала по вене. В голове сразу стало тепло, мягко, плывуче. Тело расслабилось, мышцы обмякли, как после хорошего доения, но разум – он остался. Я видела всё. Чувствовала всё. И понимала.

Мне запрокинули голову назад и зафиксировали специальным жёстким зажимом за лоб и подбородок. Кожа на горле натянулась до боли. Я почувствовала, как в рот мне аккуратно, но глубоко вставили тонкую трубку – она скользнула по языку, прижалась к гортани. Не больно. Просто… чужеродно. Затем лёгкий укол в область кадыка. Холодный спрей обезболивающего оросил слизистую – мгновенное онемение, как будто горло засыпали снегом.

И вдруг – скальпель.

Я не видела, но почувствовала всё.

Тонкий, острый разрез. Лёгкое, почти ласковое давление. Что-то тёплое, влажное потекло по шее тонкой струйкой и капнуло на ключицу. Затем внутри горла началось движение. Тонкие, холодные инструменты. Лазер. Тихий, почти неслышный гул. Они резали. Медленно. Методично. Каждый взмах уносил кусочек меня.

Я так много не успела сказать детям… Машенька… Лёша…

Страх ментальной смерти обрушился на меня всей своей чудовищной, невыносимой тяжестью. Это не просто операция. Это казнь. Окончательная, безжалостная казнь Лады-человека. Каждый миллиметр, который они вырезали, был смертью меня. Не тела – души. Я убивала себя. Я сознательно шла на самоубийство личности. После этого Лады больше не будет. Никогда. Останется только корова. Бесправная, безгласная, животная. Я перестану существовать как «я». Я исчезну. Полностью. Навсегда.

Сердце заколотилось так, что казалось, сейчас разорвётся. Горячий страх неизвестного будущего обжигал изнутри. А холод скальпеля внутри горла был ледяным, безжалостным, окончательным. Он резал не просто ткани. Он убивал. Убивал Ладу-мать. Ладу-жену. Ладу-человека. Каждое движение лезвия вырезало воспоминания о детях, о доме, о той, которая когда-то мечтала о карьере и о семье. Каждый лазерный импульс прижигал не сосуды – он прижигал мою вину, мою любовь, мою силу. Я чувствовала, как внутри горла что-то выключается навсегда. Последний кусочек матери, жены, человека – резали, прижигали, убирали.

Страх смерти – ментальной смерти – сжимал горло ледяными пальцами. Я перестану быть. Я убью себя. Ту Ладу, которая ещё помнит, каково это – быть человеком.

Слёзы мгновенно хлынули из глаз. Горячие. Солёные. Последние человеческие слёзы. Я попыталась сказать «стоп».

Слёзы мгновенно хлынули из глаз. Горячие. Солёные. Последние человеческие слёзы. Я попыталась сказать «стоп».

Вместо слова из горла вырвался только слабый, сдавленный хрип. Гортанный. Чужой.

Я попыталась снова. Громче. Отчаяннее.

– М-м… Машенька…

Ничего. Только низкий, вибрирующий «М-м-м-м…» – глубокий, животный, совсем не человеческий.

Я попыталась выкрикнуть имя сына. «Лёша!» – хотела я. Хотела так отчаянно, что в голове уже звучал крик. Но изо рта вырвалось только протяжное, низкое:

– М-м-му-у-у…

Громче. Глубже. Гортаннее.

Это было не просто резание тканей. Это было убийство. Окончательное, безжалостное убийство Лады-человека.

Слёзы текли ручьями по вискам, капали в волосы. Я плакала – по-настоящему, по-человечески. Но одновременно из груди вырывался уже не хрип, а настоящее, глубокое, довольное мычание.

– М-м-м-му-у-у-у…

Оно было низким. Гортанным. Вибрирующим где-то в груди и в животе. Оно прокатилось по всему телу сладкой, тёплой волной – как первое доение после отёла. Облегчение. Полное. Глубокое. Как будто с каждым звуком из меня вытекала вся тяжесть: долги, решения, вина, страх, необходимость быть сильной. Всё это уходило вместе с голосом.