Голос Лады

В стойле весь этот человеческий шум наконец исчез. Бесконечные счета, крики детей, бесконечные мысли об измене Антона и своей вине – всё это растворилось в густой, тёплой тишине. В голове воцарилась блаженная пустота, сладкая и спокойная, как после долгогодоения. Ни тревог, ни решений, ни прошлого. Только настоящее: тяжесть налитого вымени, приятное тепло между бёдер, запах сена и ожидание следующего покрытия.

Тренировки продолжались безжалостно, день за днём, превращая моё тело в нечто чужое. Физические нагрузки выжимали все соки: бесконечные приседания с грузами на плечах, пока ноги не дрожали как желе; растяжка, растягивающая мышцы до визга связок; бег на дорожке, где пот лился рекой, а лёгкие горели огнём. Самотыки становились всё крупнее – чудовищные, откровенно животные фаллосы с толстыми, вздувшимися венами и грубой, массивной головкой, как будто внутрь входит целая рука, но рука эта живёт своей жизнью и знает, что я – просто дыра. Их звериная природа тревожила больше всего. Она знала, что ей приживили животные половые органы, перестроенные для экстремального растяжения. Но переход от обычных дилдо к этим грубым, животным имитациям давался тяжело. Толстый, венозный ствол грубо раздвигал и без того сильно растянутые стенки влагалища, вызывая жгучее давление и неприятное натяжение. Когда массивная головка доходила до шейки матки и начинала медленно, часами вдавливаться глубже, боль становилась особенно острой и глубокой. Тело сопротивлялось, мышцы живота судорожно сокращались, а из глаз текли слёзы.

Сначала она громко кричала и дёргалась в ремнях, пока редкие микроразрывы слегка кровоточили, смешиваясь со смазкой и стекая тонкими струйками по внутренним сторонам бёдер. Но тело, предательское и похотливое, постепенно ломалось. Боль начала смешиваться с тяжёлым, горячим удовольствием. Теперь она отчётливо чувствовала каждую толстую вену, скользящую по растянутым стенкам, и грубое давление звериной головки, которая упиралась прямо в дно матки, расширяя её всё сильнее.. «Это уже не человеческий член… это скотский хуй… меня превращают в животное…»

С каждым сеансом её влагалище и матка менялись – становились шире, глубже и послушнее, привыкая к звериной толщине и рельефу.

«Глубже… он входит слишком глубоко… я уже не женщина… я становлюсь дырой для скотины… и мне становится всё труднее это ненавидеть».

Блядь, что они со мной сделали? Я мать, жена, человек. А теперь... дыра для монстров? Нет, это не я. Это их химия, их гормоны. Я ненавижу это. Но кожа горела от любого касания, соски вставали торчком от взгляда тренера, пизда намокала при виде игрушки, сжимаясь в жгучем предвкушении. Ноги подкашивались не от усталости, а от стыдного голода внутри. Изменённая физиология предавала – тело жаждало того, от чего разум корчился в ужасе.

И вот наступил день, к которому её так долго готовили.

Меня завели в огромный сырой зал с бетонными стенами. Воздух был тяжёлым, густым, пропитанным запахами зверинца: сладковатой прелью сена, тяжёлым мускусом разгорячённого зверя, солоноватым запахом пота и чем-то глубоко животным, почти непристойным. Этот аромат ударил в лицо, проник в лёгкие – и сразу же отозвался предательской, горячей пульсацией внизу живота.

Лоно резко сжалось, выдав обильную волну влаги. Она почувствовала, как теплая струйка медленно стекает по внутренней стороне бедра.

«Фу… боже, нет… это же настоящий коровник… запах навоза, спермы, разъярённых животных…»

Сердце заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Руки мгновенно вспотели, колени предательски дрожали. Разум кричал: «Я не животное! Я человек! Зачем я здесь? Уйти… нужно немедленно уйти!»

Но ноги продолжали нести её вперёд, словно тело уже приняло решение за неё.

Каждый вдох наполнял лёгкие этим густым, животным запахом, и с каждым вдохом возбуждение нарастало, против её воли. Соски напряглись до боли, тяжёлая грудь поднялась чаще. В глубине растянутой матки возникло знакомое, тянущее, сладко-болезненное тепло. Лоно пульсировало, жадно сжимаясь вокруг пустоты, словно уже предвкушало то, ради чего её сюда привели.

Она пыталась сопротивляться, но тело откровенно предавало её. Чем сильнее она стыдилась собственного возбуждения, тем мокрее и горячее становилась между ног.

«Я не должна… это отвратительно… но почему тогда моя вагина так сладко ноет и течёт?»

Я шла дальше в полумрак зала, дрожа от смеси ужаса, стыда и всё более сильного, животного желания.

В центре – станок. Металлический каркас с ремнями, фиксаторами и стременами. 'Сегодня вас покроет бык', – ровным тоном объявил доктор, его глаза холодные, как у мясника. 'Подготовьтесь'. Бык? Его хуем меня трахнут, как корову? Это зоофилия, мерзость! Я мать двоих, а не сука для скота. Это преступление против природы. Против меня! Тошнота подкатила к горлу, но пизда потекла сильнее, смазка стекла по бёдрам. Меня уложили животом на холодный металл – он обжёг кожу контрастом с моим жаром. Ноги ей широко развели в стороны и жёстко зафиксировали в высоких стременах. Задницу высоко задрали вверх, полностью выставив напоказ её гладкую, уже обильно увлажнивщуюся вагину и тугой анус. Руки пристегнули вперёд, тело выгнули дугой. Холод ремней впился в запястья, соски тёрлись о металл, посылая искры вниз живота. Нет, нет, отпустите! Это безумие. Но... тело горит. Почему оно хочет?

Половые губы были набухшими, полуоткрытыми и блестели от собственной густой смазки. Санитар молча набрал на пальцы толстый слой холодного, плотного лубриканта и начал методично втирать его глубоко внутрь. Два пальца уверенно проникли в горячее влагалище, щедро смазывая каждую складку и шейку матки. Лубрикант заполнял её изнутри, вытесняя воздух и густыми прозрачными нитями стекал обратно по бёдрам.

«Боже… меня смазывают так глубоко, как скотину перед случкой… я даже не вижу, кто и что со мной делает…»

Затем на её спину опустили тяжёлый защитный кожух – широкую, жёсткую конструкцию из металла и кожи, которая плотно прижала тело к столу от лопаток до поясницы. Кожух надёжно защитил спину и позвоночник, но одновременно полностью лишил её малейшей возможностипошевелиться. Теперь она была полностью обездвижена: задница высоко задрана, ноги разведены до предела, а всё, что происходило между её ног, оставалось скрытым от глаз.

Все что оставалось – чувствовать. Слышать. И беспомощно ждать.

Я услышала его первым. Тяжёлое дыхание – хриплое, надрывное, как у парового двигателя. Поскольку меня полностью зафиксировали в станке лицом вниз, кожух плотно прижимал тело, лишая возможности видеть происходящее, все остальные чувства обострились до нечеловеческой остроты. Пол задрожал от тяжёлых, уверенных ударов копыт – мощная вибрация прошла через бетон прямо в мои кости, отозвалась глубоким гулом в низу живота и заставила лоно сжаться в предвкушении. Воздух заметно потеплел, стал густым и горячим, словно от приближающейся печи – жар от массивного тела быка надвигался волнами, обдавая кожу, заставляя пот выступить на спине. Копыта застучали по бетону: цок-цок-цок, тяжёлые, уверенные удары, вибрация прошла по полу в мои кости, отдаваясь в костном мозге. Запах усилился – удушающий вал мускуса, пота, сена и звериной похоти хлынул в ноздри, заполнил лёгкие, пропитал до костей. Фырканье – громкое, влажное. Господи, он идёт. Чёртов монстр. Его запах – как в аду для шлюх. Отвратительно! Но пизда сжимается, течёт... Тело предаёт, сука изменённая!

Он появился – гигантский чёрный бык, шкура лоснится потом, мышцы бугрятся, глаза налиты кровью. Хуй уже вылез наполовину из препуция: чудовищный, толщиной с предплечье, длиной под метр, весь в венах, блестящий от густой смазки, головка фиолетово-красная, капает слизью. Фууу, это хуй животного! Грязный, вонючий, для коров! Не войдёт, разорвёт! Я не выдержу эту мерзость. Ужас сковал тело, слёзы навернулись, но соски заныли острее, пизда запульсировала пустотой, изменённые нервы молили о заполнении.

Бык подошёл сзади. Горячее дыхание обдало спину – как из печи, влажное, с привкусом сена и спермы, мурашки пробежали по коже. Головка ткнулась в губы пизды – обжигающе-горячая, бархатистая снаружи, но внутри – стальной ствол, скользкий, шире кулака, пульсирующий ударами сердца. Смазка мазнула по складкам, хлюпнула, тело дёрнулось вперёд. Нет, не трогай! Это звериный хуй, гадость! Уберите его! Но... так горячо, живое...

Первый толчок – медленный, неумолимый. Головка ткнулась. Я замерла, забыв дышать. Когда она начала входить, я услышала, как трещат мои собственные связки. Не "чавк", а хруст. Как будто ломают сырую ветку. Я заорала – не "Ааа", а диким, немыслимым криком „НЕТ! НЕТ! НЕТ!“. Я вцепилась ногтями в ремни, пытаясь уползти вперёд, но фиксаторы держали. Я чувствовала, как внутри меня что-то лопается. Не стенки влагалища – а что-то глубоко, в животе. Я подумала: „Сейчас умру. Кровь хлынет. И это конец“. Он вошёл до конца влагалища. Я завыла, как раненое животное. Но удовольствия не было. Вообще. Только пульсирующая, пустая боль. Я закрыла глаза и стала шептать про себя имена детей. Машенька. Лёша. Я шептала, пока он снова не перевернул меня. Я ненавидела его. Но ненавидела себя ещё сильнее – потому что, когда он вошёл в третий раз, боль чуть-чуть... стихла. После тренировок шейка матки была готова – расширенная, но всё равно член вломился в цервикальный канал, растягивая его бешеным трением. Волны возбуждения покатились по телу: нервы в канале загорелись, как электричество, влагалище сжалось спазмами, моля глубже. О блядь, это... экстаз в боли! Нет, это мерзко! Звериный хуй в моей матке? Прекрати тело, сука!

Еще толчок – глубже. Он прорвал шейку, вошёл в матку, растягивая её стенки. Боль взорвалась – как нож в животе, матка раздувалась, сдвигалась, давила на органы. Ааа! Разрывает внутри! Зоофилия, гадость, ненавижу! Я человек, не корова! Но физиология предала окончательно: канал цервикса пульсировал в оргазмических вспышках, боль в матке смешалась с диким, звериным кайфом, тело задрожало, смазка хлюпала громко. Запах мускуса душил, яйца – огромные, мокрые, волосатые – шлёпнули по бёдрам: тяжёлый, влажный хлопок, вибрация ударила в клитор.