Голос Лады

Когда телёнка наконец унесли, меня оставили одну в стойле. Я лежала на свежей соломе, тяжело дыша, и впервые после родов смогла по-настоящему посмотреть на себя. Руки дрожали, когда я провела ими по телу. Вымя – уже не грудь – висело тяжёлыми, полными, венозными мешками, кожа на нём была тонкой, покрытой густой сеткой синих прожилок, соски всё ещё сочились молоком. Живот, хоть и значительно опал, остался мягким, обвисшим, усеянным глубокими серебристыми и красными растяжками – шрамами экстремальной годовой беременности. Бёдра раздались ещё шире, стали мощными и тяжёлыми, как у настоящей молочной коровы. Влагалище после родов и заживления выглядело иначе: губы остались сильно набухшими, тёмными и слегка отвисшими, вход приоткрытым, а внутренняя чувствительность стала ещё выше. Я провела пальцами по новой форме своей фигуры и замерла. Страх сжал горло: «Неужели это я? Неужели это моё тело теперь – навсегда?» Гордость вспыхнула следом – я выдержала то, что не выдержала бы ни одна обычная женщина, я стала совершенным образцом, рекордной коровой. Но сразу за ней пришло неверие, почти паника: «Что я наделала… я была красивой, нормальной… а теперь я – это». Слёзы навернулись на глаза, но тело уже знало своё: оно было тяжёлым, довольным, готовым к следующему циклу.

Выкармливание телёнка и восстановление заняли время, но уже через месяц после родов сексуальное напряжение начало стремительно нарастать. Сначала это был лёгкий зуд и тепло внизу живота, потом – постоянное, горячее, требовательное пульсирование в матке и влагалище. Клитор набухал от любого шороха копыт в коридоре, соски подтекали молоком даже без доения, если я просто слышала далёкое фырканье быка. Я ловила себя на том, что трусь бёдрами о солому, сжимаю ноги, пытаюсь унять голод. Подсознание ещё слабо шептало: «Это неправильно… новый бык – это новая беременность… снова год беспомощности на каталке, снова этот чудовищный живот, потеря мобильности… дети дома…» Но голос разума тонул в густом, сладком потоке гормонов. Тело хотело. Тело требовало. Оно знало только одно: пустоту нужно заполнить, жар нужно утолить. С каждым днём желание становилось сильнее, настойчивее, животнее. Я уже не шла – я ползла на четвереньках к залу покрытий сама, с мокрыми, блестящими бёдрами и низким, требовательным мычанием в горле.

В соседнем стойле для разведения только что зафиксировали новую девушку. Её впервые поставили в станок – ноги широко разведены, задница высоко задрана, руки прикованы вперёд. Она ещё была почти человеческой: испуганные глаза, дрожащие бёдра, тихий, сдавленный всхлип. Я смотрела на неё сверху вниз – уже полностью сформированная, тяжёлая, с огромным выменем, которое качалось при каждомдвижении, с распухшей, постоянно влажной пиздой и хвостиком, который лениво дёргался за спиной. Я чувствовала, как между ног становится влажно от собственной власти над своим падением. Я уже там, куда она только стремится. Я упала глубже. Я уже не вернусь. Эта мысль вызвала такую острую, сладкую волну возбуждения, что смазка потекла по бёдрам тёплой струйкой. Я замычала тихо, удовлетворённо, и отвернулась. Пусть смотрит. Пусть завидует. Я уже выиграла.

Новый станок был без защитной крышки. Полностью открытый. Меня уложили на мягкую подстилку, ноги широко разведены и зафиксированы, но спина свободна. Я ждала, дрожа от предвкушения. Когда огромный чёрный бык подошёл сзади, я почувствовала его первым – жар. Горячий, живой жар шкуры. Он навалился сверху, тяжёлый, мускулистый, и его густая, тёплая, пахнущая потом и мускусом шкура полностью прижалась к моей голой спине. Это было… невероятно. Раньше защитный кожух отгораживал меня от него. Теперь – полное слияние. Шерсть щекотала и тёрлась о мою чувствительную кожу, жар проникал в каждую клеточку, тяжёлое тело давило, прижимало меня к подстилке, как настоящую корову под быком. Я замычала от удовольствия ещё до того, как он вошёл.

Головка ткнулась в мои распухшие, обильно текущие губы – обжигающе-горячая, бархатистая, толще, чем раньше. Но теперь тело приняло его легко, жадно. Стенки влагалища, полностью перестроенные, растянутые и подготовленные, обхватили ствол с идеальным, влажным, горячим захватом. Ни боли. Ни разрывов. Только плотное, глубокое, сладкое заполнение. Он вошёл до конца одним долгим, мощным толчком – до самой матки, растягивая её, сдвигая органы, но теперь это было чистым, животным блаженством. Я чувствовала каждую толстую вену, каждую пульсацию, каждый миллиметр. Яйца шлёпнули по бёдрам тяжело и влажно. А спина… спина горела от жара его шкуры, от давления его груди, от ритмичных толчков всего его огромного тела. Бык начал двигаться – медленно сначала, потом всё быстрее, молотом. Его тяжёлое тело полностью накрывало меня, прижимало, шерсть тёрлась о мою кожу, пот смешивался с моим, мускус заполнял лёгкие. Каждый толчок отдавался по всей спине, по позвоночнику, по соскам. Молоко брызгало из вымени само собой, пропитывая подстилку. Я кончала уже на третьем толчке – яростно, долго, с животным криком-мычанием. Оргазмы шли волнами, один за другим, без перерыва. Тело сжималось вокруг него, высасывало, доило его хуй так же жадно, как телёнка. Это было в тысячу раз приятнее и возбуждающе, чем раньше. Раньше – боль, сопротивление, разрывы. Теперь – полное слияние, идеальная гармония, чистое, животное удовольствие. Я чувствовала его всем телом: вес, жар, шерсть, мощь, запах. Я была под ним. Я была его. Я была коровой.

Он кончил фонтанами – горячая, густая сперма залила матку, переполнила её, вытекала наружу. Я содрогалась в последнем, самом сильном оргазме, мыча и дрожа под его тушей, когда вдруг почувствовала это. Глубоко внутри, в самой матке – знакомый, тёплый щелчок. Имплантация. Новая беременность пришла мгновенно, прямо после покрытия.

Выкармливание телёнка поначалу казалось лучшими предохраняющими таблетками, но гормоны и изменённая физиология сделали своё дело.

Это был самый счастливый год моей жизни. Я жила в постоянном цикле доения, кормления, покрытий и блаженного животного удовольствия, пока огромный вес новой беременности снова не распластал меня на каталке, на этот раз уже на седьмом месяце.

Клиника располагалась в огромном, тщательно охраняемом комплексе на окраине города – снаружи обычное современное здание из стекла и бетона, а внутри… совсем другой мир. С первого дня я почувствовала это кожей.

Всё начиналось в стерильных, ярко освещённых коридорах. Запах антисептика был таким густым, что першило в горле – резкий, холодный, медицинский. Полы блестели, как зеркало, лампы дневного света гудели тихо и монотонно. Каждый шаг отдавался звонким эхом. Меня вели по этим коридорам босиком или в мягких тапочках – тело уже тогда реагировало на каждое дуновение воздуха: соски твердел, между ног появлялась предательская влажность.

Но чем глубже в комплекс, тем сильнее менялось всё.

После первых операций и гормональной перестройки меня перевели в «жилой сектор». Здесь стерильность постепенно отступала. Коридоры становились шире, полы – тёплыми, покрытыми специальным мягким покрытием, которое пружинило под ногами. Воздух наполнялся новым ароматом: свежим сеном, тёплым молоком, животным потом и чем-то сладковато-мускусным – запахом довольных, возбуждённых тел. Вентиляция работала идеально, но специально оставляла лёгкий, тёплый сквозняк, чтобы кожа всегда оставалась чувствительной.

Стойла – вот где я по-настоящему ожила.

Каждое стойло было просторным, как небольшая комната. Пол – мягкая, чистая солома, которую меняли каждый день. Стены обиты мягким, тёплым материалом, чтобы не было холодно даже когда лежишь голой. В углу – автоматическая кормушка с питательной, пресной, но невероятно сытной смесью. Рядом – поилка с тёплой водой.

За мной ухаживали как за редким, ценнейшим активом фармакологической фирмы. Каждое утро санитары тщательно мыли моё тело тёплой водой с ароматными, но гипоаллергеннымигелями, мягкими губками прочищали каждую складку кожи, чтобы она всегда оставалась бархатной, чистой и максимально чувствительной. Специальными щётками вычищали шкуру, массировали мышцы бёдер и вымени, удаляя малейшие загрязнения. Питание подбирали индивидуально – питательные смеси с точным балансом белков, витаминов и гормональных добавок, которые усиливали выработку молока, делали его гуще и слаще, а тело более податливым и плодовитым.

Главное же – доильный аппарат, всегда готовый. Металлические присоски с мягкими силиконовыми краями, которые идеально обхватывали соски. Когда они включались, раздавался низкий, ритмичный гул – «вж-ж-ж… вж-ж-ж…» – и первая тяга заставляла всё тело выгнуться от сладкой, облегчающей боли.

Между стойлами были невысокие перегородки – чтобы мы могли видеть и слышать друг друга, но не мешать. По ночам и днём отовсюду доносилось тихое, довольное мычание других девушек. Низкое, гортанное, вибрирующее. Иногда – тяжёлое дыхание и влажные, ритмичные шлепки, когда кого-то покрывали в соседнем стойле. Звук копыт по бетонному полу в коридоре – «цок-цок-цок» – заставлял моё тело мгновенно реагировать: влагалище сжималось, молоко начинало подтекать.

Самый главный зал – зал покрытий.

Огромное, высокое помещение, больше похожее на ангар. Пол частично бетонный, частично устланный толстым слоем свежей соломы. В центре – прочный металлический станок с мягкими фиксаторами. Запах здесь был совсем другим: густой, земляной, животный. Мускус, пот, сено, сперма. Когда приводили быка, воздух буквально густел. Тяжёлое дыхание животного, низкое фырканье, стук копыт – всё это заставляло тело дрожать ещё до того, как он подходил. Когда он входил – звук был оглушительным: мокрый, плотный, заполняющий. Шлёпки яиц по бёдрам звучали как удары. Моё собственное мычание смешивалось с его низким рёвом.

Всё в клинике было продумано до мелочей. Доктор Елена и другие специалисты появлялись редко, но всегда знали, в каком я состоянии. Они говорили спокойно, почти ласково, как с любимой скотиной. Анализы брали быстро и безболезненно – иглы уже почти не чувствовались. Операционные были оснащены всем: от систем жизнеобеспечения до камер, фиксирующих каждое изменение тела.