Голос Лады

Санитары принесли автоматическую поилку и широкий лоток с кормом – точно как для скотины. Тёплая, густая питательная смесь с гормональными добавками. Я попыталась протестовать. «Я… я не животное! Я могу есть сама!» – хрипло выдавила я, пытаясь сесть. Руки дрожали, живот тянул вниз, как якорь. Они просто мягко, но твёрдо зафиксировали мою голову и вставили трубку поилки мне в рот. Сладковатая, тёплая смесь потекла по горлу. Сначала я дёрнулась, пытаясь выплюнуть, но тело предало – голод и гормоны взяли своё. Смесь была идеальной: сытной, вкусной, успокаивающей. Я проглотила, потом ещё и ещё. Через минуту я уже жадно сосала трубку, а лоток с кормом поставили прямо перед лицом. Я ела, как корова у кормушки – лицом вниз, без рук. Протест угас за минуты. Теперь меня будут кормить так всегда. Как настоящую скотину. И… мне было хорошо. Спокойно. Безопасно.

Однажды меня подкатили к большому зеркалу в коридоре. Я долго смотрела на своё отражение и пыталась осмыслить, что произошло с моей фигурой. Это была уже не я. Не та Лада, что когда-то носила джинсы и блузки. Грудь – нет, вымя – превратилось в два огромных, тяжёлых, венозных полушария, свисающих вниз под собственной тяжестью. Соски – длинные, толстые, тёмно-коричневые – торчали вперёд, постоянно подтекая молозивом. Живот – колоссальный, круглый, покрытый красными растяжками, как шрамами от плетей – выпирал так, что я едва видела свои бёдра. Бёдра стали шире, мощнее, кожа бархатной и гиперчувствительной. Влагалище – распухшее, постоянно влажное, с набухшими, тёмными губами, которые теперь свисали, как у настоящей коровы. Талия исчезла. Всё тело стало тяжёлым, приземистым, идеально приспособленным под вынашивание и кормление. Я провела дрожащей рукой по животу, почувствовала, как под кожей толкается сильная ножка телёнка, и внутри всё сжалось от ужаса… и тут же размякло в сладкой, гормональной волне. «Что они со мной сделали… я же мать… я была женщиной…» – шептала я про себя. Но зеркало показывало правду: я стала чем-то большим. Чем-то лучшим. Корова. И это пугало. И это… возбуждало.

В поздние сроки, когда чудовищный живот не позволял даже пошевелиться, меня укладывали в станок на бок: одна нога высоко поднята, другая зафиксирована, огромный шар живота отведён в сторону. Быки тянулись ко мне чаще. Моя адаптация сияла. Один, самый крупный, с почти метровым прибором, венами как канаты, нюхал мою набухшую сердцевину, игнорируя визги новенькой. «Он меня хочет!» – подумала я гордо. Он вошёл постепенно: головка раздвинула лепестки, вошла на треть, растягивая; затем половина, стенки трепещут; глубже, матка хрустит от давления, плод внутри бьётся, но экстаз перекрывает боль – как роды в обратную сторону. Толчки раскачивают тело, молоко брызжет из сосков, густое, солёное, стекает по коже. Оргазм ждёт его семени. Он ревёт, заливает фонтанами – живот надувается ещё, экстаз взрывается, я ору в сладкой агонии.

Страшнее всего были мысли. Они приходили волнами. Я лежала в стойле, чувствую, как плод внутри переворачивается, и вдруг меня накрывает волна ужаса. Я не смогу это родить. Мне разорвет матку. Я буду истекать кровью. Мои дети дома – они останутся без матери. И зачем? Для чего? Для денег? Для того, чтобы почувствовать себя нужной? Но страх жил только в голове. Тело же… тело предательски ликовало. Вместо утренней тошноты, вместо изнуряющего токсикоза пришла она – гормональная эйфория. Волна гормонов, которые заливали мой организм, говорили: это правильно. Это естественно. Это твоё предназначение. И я сдавалась. Я позволяла этой волне захватить меня, утопить меня в её липком, сладком счастье. Она текла по жилам густым, сладким сиропом. Это было животное, бесстыдное довольство. Каждое движение плода – не робкое трепетание, а тяжелый, властный толчок копыта – отзывалось во мне волной чистого экстаза.

– Как мы сегодня, дорогая? – Доктор Елена опустилась на корточки рядом с моей каталкой.

Её холодные пальцы легли на мой горячий, тугой живот. Я вздрогнула, но не от отвращения, а от контраста. Внутри меня бушевало лето, тяжелое и знойное, а Елена пахла антисептиком и зимним дождем.

– Он слишком большой, Елена, – прошептала я, и мой голос прозвучал чуждо, низко. – Посмотрите на растяжки. Я… я боюсь, что не донесу. Мои кости… они не созданы для такого веса.

Елена долго молчала, измеряя окружность моего безумия. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто среднее между научным интересом и жалостью.

– Ваше тело перестраивается, – тихо сказала она. – Кости таза размягчаются больше, чем при обычной беременности. Да, плод огромен. Его показатели превышают норму. Но посмотрите на себя. Разве вам плохо?

– Мне… мне страшно, – я попыталась поймать ту самую «человеческую» искру сомнения. – Это ведь неправильно. Внутри меня растет теленок. Не человек. Я чувствую его вес, его чужую, мощную силу. Я чувствую, как он забирает всё – мой кальций, мою кровь, мой разум. Я становлюсь оболочкой.

– Вы становитесь матерью, – отрезала Елена, и в её голосе прорезался металл. – Просто в этот раз природа выбрала иной масштаб. Не противьтесь эйфории. Это ваш единственный способ выжить.

Она ушла, а я осталась в полумраке, слушая, как плод внутри меня перекатывается с боку на бок. Ужас от собственного бессилия накатывал короткими, резкими вспышками. Я ничего не могла изменить. Я не могла остановить этот рост, не могла уменьшить этот живот, который теперь был больше моей головы, больше моих амбиций, больше моей прошлой жизни.

«Я – просто почва, – думала я, глядя на блестящую кожу живота в свете луны. – Я – стойло. Я – кормушка».

И вдруг – толчок. Мощный, отчетливый. Боль была секундной, а за ней приливом накрыло такое тепло, что все вопросы исчезли. Сомнение утонуло в липком, коровьем счастье.«Привет, малыш, – прошептала я, касаясь живота. – Ты растёшь. Ты становишься сильным. Скоро ты выйдешь, и я буду твоей матерью. Коровьей матерью. И я буду кормить тебя своим молоком».

Толчок. Ответ.

Я почувствовала, как слёзы текут по щекам. Но это не были слёзы отчаяния. Это были слёзы чего-то другого. Признания. Сдачи. Радости от того, что я наконец понимаю, кто я на самом деле.

Не Лада. Не мать Машеньки и Лёши. Не женщина, которая когда-то была замужем за Антоном.

Я – корова. И внутри меня растёт мой телёнок.

Когда я вспоминала Машеньку и Лёшу в эти дни, боль была острой. Они звонили мне в воскресенья. Папа сказал, что я работаю далеко. Что я забочусь о них издалека. Машенька плакала: «Мамочка, когда ты вернёшься?»

И я отвечала: «Скоро, солнышко. Я работаю для вас».

Но это была ложь. Я уже не работала для них. Я работала для себя. Для своего тела. Для телёнка, который рос внутри меня.

Когда я вешала трубку, я чувствовала вину. Острую, режущую вину. Но потом приходили быки, и вина растворялась в мускусе, в запахе животного, в ощущении толстого члена, входящего глубоко, в том, как живот пульсировал под давлением.

Я была разделена. Половина меня – человеческая мать, которая любит своих детей и страдает от их отсутствия. Половина меня – животная, которая хочет только одного: быть покрытой, доиться, вынашивать своего телёнка.

И с каждым днём первая половина становилась тише. Я была разделена. Половина меня – человеческая мать, которая любит своих детей и страдает от их отсутствия. Половина меня – животная, которая хочет только одного: быть покрытой, доиться, вынашивать своего телёнка.

И с каждым днём первая половина становилась тише.

Я поняла, что думаю о Машеньке всё реже. Образ её лица начал расплываться. Я пыталась держать его в памяти, но он ускользал, как дым. Вместо этого я думала о телёнке. О том, какой он будет. О том, как я буду его кормить. О том, как мой организм будет служить ему, как он служит быкам.

Это было облегчением.

Облегчением от бремени материнства. От груза ответственности. От необходимости быть сильной, быть решительной, быть человеком.

Я сдавалась животному внутри себя. И это было сладко.

«Вы адаптируетесь идеально, – сказала она при очередном осмотре. – Психологическая интеграция прошла полностью. Материнский инстинкт по отношению к человеческим детям практически исчез. Он полностью переориентировался на плод. Это именно то, что мы хотели».

Я слушала и не возражала. Потому что это была правда. Я больше не была матерью людей. Я была матерью телёнка. И это было правильно. Это было единственное, что имело смысл.

Когда я касалась живота и чувствовала его толчки, я знала: я дома. Я там, где должна быть. Я – корова, вынашивающая своё потомство. Вынашивание гибридного телёнка длилось почти 10 месяцев – дольше обычной человеческой беременности. К концу срока я перестала быть человеком. Я стала вместилищем, которое вот-вот лопнет. Смерть при родах? Она казалась не страшной, а всего лишь ещё одной позой – самой последней, самой освобождающей. Я не сопротивлялась. Я лежала распятая собственным животом и с какой-то извращённой нежностью ждала момента, когда этот чудовищный груз, наконец, выскользнет из меня, оставляя после себя пустоту, похожую на оргазм.

Глава 8. Молоко

Психологически я менялась. Человеческое «я» отступало. Осталась только корова – тёплая, тяжёлая, довольная. Решения больше не пугали. Я хотела, чтобы мной управляли.

Роды не могли пройти без серьёзных разрывов и повреждений. Даже при запланированном кесаревом сечении огромные размеры телёнка вызвали глубокие травмы мягких тканей, разрывы шейки матки, стенок влагалища и промежности. Я чувствовала, как ткани рвутся изнутри, как тело буквально разрывается под чудовищным давлением, несмотря на анестезию. Когда телёнка наконец извлекли, меня долго зашивали, обрабатывали антисептиками, вводили антибиотики и гормональные препараты для ускоренной регенерации. Заживление заняло несколько мучительных недель – я лежала неподвижно, пока изменённое тело медленно восстанавливалось, а швы тянули и ныли при каждом движении.