Голос Лады

Она забирала у тебя всё человеческое и взамен давала то, о чём раньше невозможно было даже мечтать: полное, животное, блаженное забвение. Здесь не нужно было думать. Здесь нужно было только чувствовать. Молоко. Жар. Мычание. И вечное, мокрое, счастливое «да»..

Глава 9. Последняя встреча

В тот день небо было чистым, почти прозрачным, и я решила пройтись пешком. Дети ждали в парке неподалёку. Лёгкий топ и длинная юбка почти ничего не скрывали. Каждый шагпревращался в пытку и удовольствие одновременно. Огромная, тяжёлая грудь раскачивалась в такт ходьбе – полная, тугая, горячая. Ткань грубо тёрлась о длинные, тёмные, вытянутые соски, и от каждого трения по коже пробегали острые, сладкие разряды, заставляя молоко подтекать. Тёплые, густые капли вырывались наружу и стекали по животу тонкими, липкими дорожками, впитываясь в ткань и оставляя влажные пятна. Бёдра – широкие, мощные, бархатные – тёрлись друг о друга при каждом шаге, и это трение отдавалось прямо в клитор. Влагалище уже раскрылось, выделяя густую, горячую влагу, которая стекала по внутренней стороне бёдер длинными, скользкими струйками. Я слышала тихий, влажный шорох ткани между ног и чувствовала, как клитор набухает и пульсирует, требуя большего.

Мужчины оборачивались, но их взгляды скользили по мне, как по чужой собственности. Мне было всё равно.

И вдруг я увидела его.

Он стоял посреди тротуара, замерев с пакетом в руке. Лицо прошло через все стадии: удивление, шок, животный голод. Глаза жадно впились в мою грудь – огромную, венозную, тяжёлую, колышущуюся при каждом шаге, – в роскошеые крутые ягодицы, в то, как я двигалась: тяжело, уверенно, по-животному грациозно. Корсет подчёркивал талию, но живот уже слегка выпирал, напоминая о тайнах внутри.

– Лада… – выдохнул он хрипло, голос сорвался. – Боже… что… что с тобой сделали? Ты выглядишь… невероятно. Я… я думал о тебе каждый день. Прости меня, пожалуйста. Я никогда не изменял, это были глупые подозрения. Я люблю тебя. Давай вернёмся, Лада. Пожалуйста.

Его запах ударил в ноздри – слабый, искусственный, как дешёвый спрей из супермаркета. Когда-то он сводил меня с ума, будил бабочек в животе. Теперь? Неправильный. Разбавленный. Без той густой, первобытной эссенции мускуса, которая заставляет бёдра дрожать и нектар сочиться из глубин. Я вдохнула глубже – и скривилась внутри. Слабак. Как парфюм для щенков. Мои ноздри жаждут настоящего: потного, земляного аромата, от которого слюна заполняет рот и тело предаёт разум.

Я подошла ближе, улыбнулась холодно, но маняще. Читала его насквозь: вина жгла душу, любовь не угасла, желание разрывало на части. Жалко. Почти.

– Садись в машину, – сказала я спокойно, кивнув на свою тачку. – Поехали в гостиницу. Лучший номер. Там поговорим.

Он кивнул, глаза блестели, руки дрожали, забирая пакет. В лифте он набросился: мокрые, слюнявые поцелуи, торопливые, жадные. Губы шлёпают, язык врывается – как у щенка, лижущего миску. Когда-то от этого подкашивались колени, тепло разливалось по венам. Теперь? Просто влага. Холодная скука. Фу. Слишком много слюны, слишком мало силы. Нет того рыка, того давления, от которого соски твердеют и матка сжимается в предвкушении. Я стояла неподвижно, позволяя, но внутри – отвращение. Тело не отзывалось. Ни искры. Ни трепета.

Номер был роскошным: кинг сайз кровать, приглушённый свет, зеркала везде. Я разделась первой. Корсет соскользнул с шорохом, грудь вырвалась – тяжёлая, набухшая, венозная сетьпроступила под кожей, тёмные соски удлинились, уже подтекая молоком. Капли скатывались по изгибам, падали на ковёр с тихим кап… кап…. Бёдра блестели от собственной смазки, сокровенный цветок раскрыт, губы распухли, жемчужина клитора торчит, пульсируя в пустоте.

Он охнул, отступил на шаг, глаза расширились.

– Лада… это… боже мой… твоя грудь… она… как… и там, внизу… ты такая… открытая. Что произошло? Ты беременна? От кого? Пожалуйста, скажи мне всё!

– Не говори, – оборвала я резко, голос низкий, командный. – Просто возьми меня. Сейчас.

Он сглотнул, разделся торопливо. Член встал – тонкий, как палец подростка, розовый, гладкий, без вен, без мощи. Смешно. Детский. Неправильный размер. Где те полуметры венозных стволов, что растягивают до хруста? Где канаты пульсирующих жил? Это… игрушка. Я опустилась на колени, взяла его в рот. Язык обвил, губы сжали – работала умело, как раньше. Он застонал, пальцы вцепились в волосы, бёдра дёрнулись.

– О да, Лада… твой рот… такой горячий… я так скучал…

Вкус? Пресный. Водянистый. Без густой эссенции семени, без мускуса, что обволакивает горло и заставляет глотать жадно. Мышцы во рту даже не напряглись – слишком мало. Отвращение подкатывает. Как сосать леденец вместо настоящего пиршества. Я поднялась, толкнула его на кровать, оседлала. Раздвинула бёдра, направила – вошёл легко, скользко. Влагалище, растянутое сотнями бычьих стеблей, зияло пустотой. Ни растяжения. Ни жгучего заполнения. Ни сладкого давления на матку. Только лёгкое похлопывание внутри, как эхо в пещере. Чавк… чавк… чавк… – звуки жалкие, громкие для такой ничтожности.

Он двигался снизу, отчаянно, руки мяли грудь – молоко брызнуло фонтанами, он слизывал, стонал:

– Ты такая мокрая… такая тугая… Лада, я люблю тебя… кончу в тебя, заполню… вернёмся к нам, к детям…

Тугая? Ха. Мои стенки не сжались ни на миллиметр. Нет трения, нет искр. Я закрыла глаза, пытаясь разжечь огонь. И увидела его. Чёрного гиганта в станке. Горячее дыхание фыркает на бёдра, ноздри касаются набухших лепестков. Мускусный удар – густой, пьянящий. Метровый ствол, венозный, пульсирующий, головка раздвигает вход, сантиметр за сантиметром уходит в глубину: сначала треть, стенки трепещут; половина, матка подаётся; весь – до упора, живот вздувается от формы, яйца шлёпают по ляжкам с влажным хлюп, толчки сдвигают плод внутри, оргазм взрывает изнутри. Да… вот оно… Низкий, животный стон сорвался с моих губ, эхом отразился от стен.

Он вздрогнул, ускорился – и кончил. Тёплая струйка внутри, слабая, быстро угасающая. Ничего. Не то. Он попытался продолжить, но обмяк.

– Ещё… Лада, пожалуйста… давай в попку, как раньше… я хочу тебя всю…

Я кивнула, перевернулась на живот, приподняла бёдра. Анал – тоже растянут, но он вошёл без усилий, скользко. Двигался, стонал:

– Так тесно… ты моя… навсегда… люблю…

Опять фантазия: бык сзади, ствол врывается в задний проход, растягивает кольцо до предела, толчки отдаются в позвоночник, яйца бьют по цветку спереди, молоко льётся рекой. Я зарычала, тело содрогнулось в мнимом экстазе – но оргазм не пришёл. Не могу. Тело переделано для другого. Для их мощи. Человеческое семя – капля в океане. Нет давления, нет разрыва на грани блаженства. Он кончил во второй раз, дрожа.

– Прости… я… давай третий раз… в рот… пожалуйста…

Я взяла снова, довела языком – он излился, обмяк полностью, заплакал, обнимая ноги:

– Лада… я люблю тебя… что бы ни случилось… возвращайся… дети нуждаются в нас…

Трижды кончил – и пуст. Я встала, молоко и его эссенция стекали по бёдрам, по ногам, оставляя лужицы. Оделась медленно, глядя сверху вниз. Внутри – торжество. Холодное, звериное.

– Навещай детей чаще, – сказала спокойно. – Им нужен отец.

Он смотрел растерянно, слёзы катились. Любил. Опустошённый. А я ушла, чувствуя силу. А я… я осознала, что больше не могу быть с человеком. Моё тело принадлежит им. Животным. Только им.

Прощай, человечность. Привет, истинная суть. В машине, по дороге обратно в клинику, я улыбалась всё шире. Бедный. Все женщины так живут? С этими… человечками? С этим слабым, торопливым, поверхностным удовольствием? А мне повезло. Мне повезло так, как никому на свете. Когда я вернулась в стойло, знакомый запах сена, молока и животного мускуса обнял меня, как родной дом. Доильный аппарат уже ждал. Присоски коснулись сосков – и первая мощная тяга вырвала из меня низкое, довольное мычание. Молоко хлынуло густыми, сладкими струями. А потом привели его. Большого. Чёрного. Настоящего. И вот тогда тело запело по-настоящему. Я – корова. И я наконец-то дома.

Глава 10. Конец контракта

Контракт подошёл к концу внезапно.

Я лежала в своём стойле, полуприкрыв глаза, и лениво жевала свежую порцию сена. Тело было тяжёлым, довольным, ещё тёплым после утреннего доения. Молоко уже начало снова наполнять вымя – приятная, ноющая тяжесть, которую я давно научилась любить каждойклеточкой. Вдруг за решёткой послышались знакомые шаги. Вошла та самая служащая, которая семь лет назад оформляла мои первые документы. В руках – тонкая папка.

– Лада, – сказала она мягко, почти по-человечески. – Семь лет истекли. Контракт полностью выполнен. Деньги уже на вашем счету – очень хорошая сумма. Мы подготовили программу реабилитации: месяц в специальном центре, потом возвращение к обычной жизни. К детям. Вы свободны.

Слово «свободна» ударило, как пощёчина. Я медленно поднялась на колени. Грудь качнулась, из сосков сразу потекли две тёплые струйки. Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. Свободна… Но внутри уже кричало другое, громче и глубже: Я не хочу уходить. Я не хочу возвращаться в тот серый мир, где снова придётся быть сильной, считать копейки, срываться на детей и каждую ночь заливать вину вином. Здесь я наконец-то счастлива. Здесь меня кормят, доят, покрывают. Здесь не нужно думать. Здесь я – просто тело. Просто корова.

– Я… хочу остаться, – произнесла я хрипло, голос дрожал. – Пожалуйста. Я не хочу уходить. Я останусь коровой.

Служащая посмотрела на меня внимательно, без удивления.

– К сожалению, просто остаться здесь невозможно. Клиника не имеет права держать вас после окончания контракта. Но… для тех, кто действительно хочет остаться навсегда, есть второй вариант. Аукцион. Частное поместье для очень богатых любителей подобных экспериментов. Вас будут держать пожизненно. Полный уход: кормление, доения, регулярные покрытия. Половина заработка от вашей продажи пойдёт вашим детям. Единственное условие – операция на голосовых связках. Вы больше не сможете говорить. Только мычать. Как настоящая корова.