Голос Лады

Я замычала ещё раз – уже сознательно. Громче. Довольнее. Глаза закатились. Тело выгнулось в фиксаторах, соски напряглись до боли, между ног потекло горячо и обильно. Слёзы всё ещё катились, но теперь они смешивались с блаженством. Последний человеческий плач и первое настоящее коровье мычание звучали одновременно.

Машенька, мама не сможет. Мама теперь… счастлива. Не так, как вы.

Лада умерла.

Осталась только корова.

– Отлично, – тихо, почти ласково сказала доктор Елена, вытирая инструменты. – Интеграция идеальная. Теперь ты будешь мычать. Только мычать. Как настоящая.

Затем – рожки и хвостик. Мне побрили небольшой участок на лбу, чуть выше висков. Я почувствовала холодный гель, потом – острые, но точные уколы. Кость слегка заскрипела под сверлом. Боль была тупой, далёкой, почти приятной – словно тело уже знало, что это правильно. В череп мне ввинтили маленькие, аккуратные, костяные рожки – всего сантиметров пять, изящные, слегка загнутые назад, как у молодой телочки. Я почувствовала, как они встали на место. Кожа натянулась, зажила почти мгновенно благодаря гормонам.

Последним был хвост. Меня перевернули на живот. Я лежала, прижавшись щекой к прохладной коже стола, грудь распласталась подо мной, молоко уже подтекало тонкими струйками. Мне сделали местную анестезию в основании позвоночника, чуть выше копчика. Я почувствовала, как мне вводят длинный, гибкий имплант – позвонок за позвонком, наращивая настоящий хвостик. Кожа натянулась. Мышцы соединились. Нервы – тоже. Когдахвостик впервые дёрнулся сам по себе, я вздрогнула всем телом. Он был тёплый, покрытый короткой, бархатной шерсткой, с кисточкой на конце. Я инстинктивно вильнула им – и почувствовала, как он послушно ответил. Словно всегда был моим.

Операция длилась чуть больше двух часов.

Когда меня отключили от аппаратов и переложили на каталку, я уже не могла говорить. Совсем. Я открыла рот – и вместо слов вырвалось низкое, протяжное, довольное:

– М-м-м-му-у-у-у…

Звук был глубокий, вибрирующий, шёл откуда-то из груди и живота. Он отозвался приятной дрожью в сосках и между ног. Я замычала ещё раз – громче, увереннее. Это было… правильно. Это было моё.

Меня отвезли обратно в стойло. Там уже ждало свежее сено, тёплая вода и доильный аппарат, готовый к первому послеоперационному сеансу. Я легла на солому, хвостик сам собой обвился вокруг бедра. Рожки слегка царапнули стену, когда я повернула голову. Горло теперь было тихим, спокойным, свободным от человеческих слов.

Я закрыла глаза и улыбнулась – уже не губами, а всем телом.

Я больше не Лада.

Я – корова.

И мне наконец-то не нужно было ничего объяснять. Ничего решать. Ничего говорить. Только мычать. Только отдавать молоко. Только принимать быка.

Я была готова к аукциону.

Глава 11. Аукцион

Аукцион начался в полумраке огромного зала, где воздух был густым от запахов дорогой кожи, сигарного дыма, дорогого парфюма и… животного мускуса. Свет софитов бил прямо в глаза, но я уже не щурилась. Я стояла на специальном помосте – широком, круглом, слегка приподнятом, как подиум для скота на выставке. Ноги широко разведены и зафиксированы мягкими, но крепкими ремнями у щиколоток. Руки заведены за спину и прикованы к низкой металлической перекладине, отчего вымя выпирало вперёд – тяжёлое, венозное, уже набухшее и готовое. Хвостик нервно дёргался за спиной, рожки блестели под лампами. Я была полностью голая. Идеальная.

Молоко уже подтекало. Тёплые, густые капли медленно скатывались по тяжёлым полушариям, оставляя блестящие дорожки на коже. Соски – длинные, тёмные, твёрдые – пульсировали в такт сердцебиению, и каждая капля, падавшая на помост с тихим «кап… кап…», вызывала сладкую дрожь по всему телу.

Ведущий аукциона – высокий мужчина в безупречном смокинге – поднял молоток. Зал затих.

– Лот номер один. Абсолютный рекорд интеграции. Семь лет. Полная трансформация. Удойность – выше нормы на 340 %. Адаптация к покрытию – идеальная. Глубина, эластичность, инстинкты – всё на высшем уровне. Начальная цена – сто сорок тысяч долларов.

По залу пробежал гул.

А потом он произнёс это. Громко, чётко, как приговор и одновременно как высшую похвалу:

– Посмотрите на эту корову, господа. Настоящую корову.

Слово «корову» ударило меня, как ток. Стыд вспыхнул яркой, обжигающей волной – щёки мгновенно запылали, пизда предательски сжалась и выдавила новую горячую струйку смазки по внутренним бёдрам. *Я – корова. Настоящая корова. На виду у всех.* Но стыд длился всего секунду. Он перетёк, расплавился, превратился в нечто другое. В гордость. В чистый, животный, всепоглощающий триумф.

Я намеренно замычала громче. Низко, протяжно, вибрирующе, так, чтобы звук заполнил весь зал:

– М-м-м-му-у-у-у-у-у-у-у-у!

Я выгнула спину дугой, выпятив вымя ещё сильнее – оно тяжело качнулось и брызнуло сразу несколькими мощными струями молока. Хвостик задрался вверх, открывая всё напоказ, и я специально дёрнула им – медленно, маняще, вызывающе, как настоящая телка, которая знает себе цену и хочет, чтобы её купили. *Смотрите. Оценивайте. Покупайте меня. Я – лучшая.* Я продавала себя. И это возбуждало меня сильнее, чем любой бык в станке.

Первые «хозяева» подошли к помосту. Их было трое. Близко. Так близко, что я чувствовала тепло их тел и дыхание.

Первый – седой, властный, с холодными глазами миллиардера – протянул руку и обхватил мою левую грудь. Пальцы впились глубоко, грубо, как в вымя настоящей скотины. Я вздрогнула от острого удовольствия. Он сжал сильнее, взвесил тяжесть, помял, проверяя упругость и наполненность. Молоко брызнуло мощной, тёплой струёй прямо ему на ладонь и запястье. Он поднёс руку к лицу, медленно лизнул, попробовал на вкус.

– Хорошая… очень хорошая удойность, – пробормотал он низко. – Вкус сладкий. Консистенция идеальная. Молочные железы работают на пределе.

Второй – моложе, но с жёстким, оценивающим взглядом – провёл ладонью по моему животу, спустился ниже. Раздвинул мои уже мокрые, распухшие половые губы двумя пальцами, словно осматривал товар на рынке. Я тихо, гортанно застонала-замычала. Он вошёл сразу тремя пальцами – легко, по самые костяшки, затем добавил четвёртый, проверяя растяжение и хватку. Влагалище обхватило их жадно, горячо, пульсируя и сжимаясь вокруг чужих пальцев. Он пошевелил внутри, глубоко, методично, словно проверял качество скважины.

– Растянута идеально, – констатировал он холодно. – Матка принимает без сопротивления. Будет принимать даже самых крупных производителей. Отличный экземпляр.

Третья – женщина в строгом чёрном платье – потянула меня за оба соска одновременно. Сильно. Жёстко. Молоко хлынуло двумя толстыми, непрерывными струями, забрызгав ей запястья и платье. Она не убрала рук – продолжала тянуть и крутить, проверяя чувствительность. Я не выдержала – из горла вырвалось громкое, дрожащее, полное гордости мычание:

– М-м-му-у-у-у-у-у-у-у!

Низкое. Глубокое. Животное. Оно прокатилось по залу, и я почувствовала, как от собственного звука между ног стало ещё мокрее. Стыда больше не было. Только жар. Только гордость. Только триумф. *Да. Смотрите. Ощупывайте. Проверяйте. Я – лучшая. Я – рекорд. Я – та, кого вы все хотите купить.*

Они смотрели на меня, как на лучшую скотину в своей жизни. И мне это нравилось до дрожи. Я выгнула спину ещё сильнее, выпятив грудь, раздвинула бёдра насколько позволяли ремни. Хвостик задрался вверх, открывая всё. Я уже не Лада. Я – товар. Я – сокровище. Я – корова, которая стоит каждой копейки.

Цифры полетели вверх.

– Сто семьдесят пять тысяч!

– Двести десять!

– Двести девяносто четыре!

– Триста восемьдесят пять!

– Четыреста девяносто!

– Пятьсот двадцать пять!

Голоса звучали всё возбуждённее. Я чувствовала, как их взгляды раздевают меня ещё раз, как будто я уже принадлежала каждому из них. Молоко текло ручьями. Влагалище сокращалось в пустоте, капли моей смазки падали на помост вместе с молоком. Я мычала тихо, прерывисто, не в силах остановиться – каждое мычание было актом продажи себя.

– Семьсот тысяч! – выкрикнул кто-то из задних рядов.

Ведущий ударил молотком.

– Семьсот пятьдесят! Раз…

В этот момент к помосту вышел Он.

Высокий. Широкоплечий. Лет сорока пяти. В тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. В его глазах не было жадности – была уверенность хозяина, который уже знает, что купит. Он подошёл вплотную. Запах его тела – тяжёлый, мужской, с ноткой дорогого одеколона и чего-то глубоко животного – ударил мне в ноздри.

Он не стал трогать меня пальцами. Он просто положил ладонь мне на живот – горячую, тяжёлую – и провёл вниз, до самого клитора. Один палец лёг точно на него и нажал. Круговым движением. Медленно.

Я замычала громко, протяжно, не сдерживаясь. Ноги задрожали в фиксаторах. Молоко брызнуло сильнее.

– Восемьсот пятьдесят тысяч, – сказал он спокойно, не отрывая от меня взгляда.

Зал затих.

– Девятьсот тысяч! – выкрикнул кто-то.

– Один миллион, – ответил Он, всё ещё глядя мне в глаза. Его палец продолжал медленно, уверенно кружить по клитору. Я уже не стояла – я висела на ремнях, дрожа всем телом, мыча в голос, как настоящая корова в случке.

– Один миллион раз… Один миллион два…

Молоток ударил.

– Продано!

Зал взорвался аплодисментами.

Он подошёл ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха.

– Ты теперь моя, корова, – прошептал он так тихо, что услышала только я. – С сегодняшнего дня ты будешь жить в моём поместье. Каждое утро тебя будут доить. Каждый день – покрывать. Ты никогда больше не будешь одна. Никогда не будешь думать. Только молоко. Только хуй. Только блаженство.

В этот момент я поняла окончательно.

Я больше никогда не вернусь к человеческой жизни.

Никогда.